Главная

О нас

Видео

Архив

Подписка на газету

Контакты

Фотолетопись

PDF версия газеты

ЕСЕНИН- ЗАЩИТНИК РУСИ

PDF

| Печать |

*** гой ты, русь моя родная, хаты — в ризах образа... не видать конца и края — только синь сосет глаза. Как захожий богомолец, я смотрю твои поля. а у низеньких околиц звонко чахнут тополя. Пахнет яблоком и медом по церквам твой кроткий спас, и гудит за коcогором на лугах веселый пляс. Побегу по мятой стежке на приволь зеленых лех, мне навстречу, как сережки, прозвенит девичий смех. Если крикнет рать святая: «кинь ты русь, живи в раю!», я скажу: «не надо рая, дайте родину мою».  1914 *** запели тесаные дроги, бегут равнины и кусты. опять часовни на дороге и поминальные кресты. Опять я теплой грустью болен от овсяного ветерка. и на известку колоколен невольно крестится рука. О русь—малиновое поле и синь, упавшая в реку,— люблю до радости и боли твою озерную тоску.      холодной скорби не измерить, ты на туманном берегу. но не любить тебя, не верить — я научиться не могу. И не отдам я эти цепи, и не расстанусь с долгим сном, когда звенят родные степи . молитвословным ковылем.  1916 Пасхальный благовест колокол дремавший разбудил поля, улыбнулась солнцу сонная земля. Понеслись удары к синим небесам, звонко раздается голос по лесам. Скрылась за рекою белая луна, звонко побежала резвая волна. Тихая долина отгоняет сон, где-то за дорогой замирает звон. *** Шел господь пытать людей в любови, выходил он нищим на кулижку. Старый дед на пне сухом в дуброве, жамкал деснами зачерствелую пышку. Увидал дед нищего дорогой, на тропинке, с клюшкою железной, и подумал: "вишь, какой убогой,- знать, от голода качается, болезный". Подошел господь, скрывая скорбь и муку: видно, мол, сердца их не разбудишь... И сказал старик, протягивая руку: "на, пожуй... Маленько крепче будешь". *** Не напрасно дули ветры, не напрасно шла гроза. Кто-то тайный тихим светом напоил мои глаза. С чьей-то ласковости вешней отгрустил я в синей мгле о прекрасной, но нездешней, неразгаданной земле. Не гнетет немая млечность не тревожит звездный страх. Полюбил я мир и вечность как родительский очаг. Все в них благостно и свято, все тревожное светло. Плещет рдяный мак заката на озерное стекло. И невольно в море хлеба рвется образ с языка: отелившееся небо лижет красного телка. *** Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки собирать. Милые березовые чащи! Ты, земля! И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящим я не в силах скрыть своей тоски. Слишком я любил на этом свете все, что душу облекает в плоть. Мир осинам, что, раскинув ветви, загляделись в розовую водь. Много дум я в тишине продумал, много песен про себя сложил, и на этой на земле угрюмой счастлив тем, что я дышал и жил. Счастлив тем, что целовал я женщин, мял цветы, валялся на траве, и зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове. Знаю я, что не цветут там чащи, не звенит лебяжьей шеей рожь. Оттого пред сонмом уходящим я всегда испытываю дрожь. Знаю я, что в той стране не будет этих нив, златящихся во мгле. Оттого и дороги мне люди, что живут со мною на земле. Пушкину мечтая о могучем даре того, кто русской стал судьбой, стою я на тверском бульваре, стою и говорю с собой. Блондинистый, почти белесый, в легендах ставший как туман, о александр! Ты был повеса, как я сегодня хулиган. Но эти милые забавы не затемнили образ твой, и в бронзе выкованной славы трясешь ты гордой головой. А я стою, как пред причастьем, и говорю в ответ тебе: я умер бы сейчас от счастья, сподобленный такой судьбе. Но, обреченный на гоненье, еще я долго буду петь... Чтоб и мое степное пенье сумело бронзой прозвенеть.