Однажды епископ Виссарион благодарил Николая Субботина за издание сочинений протопопа Аввакума. «Прочитал я, сочинение Аввакума. Какая сила, какой талант! Это Пушкин XVII столетия. Есть основание настоящего литературного русского языка. Современники, позднейшие наши писатели не воспользовались литературными приемами Аввакума, и наш язык хромал до Пушкина. Если бы русская литература пошла по следам, указанным Аввакумом, она была бы совершенно иною, ушла бы вперед на целых два столетия»...     Из земляной ямы, рассылая по Руси свои лоскутки, мелко и четко исписанные, Аввакум писал так:
     —- Ох, ох, бедная Русь... Чего-то тебе захотелось немецких поступков и обычаев...
     Такие, как Аввакум, чуяли, что бедная Русь гибнет. Веками вымаливали, чтобы стала она Домом Пресвятой Богородицы, и теперь тысячами тысяч поклонов, нощными бдениями, и правилами, и святой буквой праотичей только и чаяли ее защитить, вымолить.
     Нас со школьной скамьи учили едва ли не насмешке над этой теменью и тупым упрямством.
     В Аввакуме, в боярыне Морозовой, в других мучениках раскола не их темные ошибки, не исступленность, и даже не железное их упорство в страданиях поражает потомка, а именно это чуянье гибели Руси, невымоленного Дома.
     Только не знали они, как утверждать ее таким Домом, и цеплялись за любое старое слово, за букву, двуперстие, за каждую мелочь, лишь бы не отдать самого заветного, потому что чуяли, что отдается самое заветное, душа Руси, что Русь изменяет своему призванию. И когда не станет Домом Добра, станет, как дом на песке, и ее песком занесет.
     Они, как умели, защищали призвание народа, его вековую молитву о Руси Богородицыной, и, когда думаешь об этом, не покажется ни теменью, ни варварством московитским, ни буквоедством начетничества их мучительное цепляние за каждое слово, за каждый звук вековой русской молитвы.
     О неподобном иконописании, кто не помнит могучих и верных слов Аввакума:
     —- Пишут Спасов образ Еммануила: лицо одутловато, уста червонныя, власы кудрявы, руки и мышцы толстыя, тако же и у ног бедра толстыя, и весь яко немчин учинен, лишь сабли при бедре не написано. Старые добрые изографы писали не так подобие святых: лицо, и руки, и все чувства отончали...
     Какое удивительное слово: «отончали». Только в самом конце империи кое-кто в России стал понимать одутловатую пошлость и бездушную слащавую итальянщину, куда свалилась наша христианская живопись. Только тогда снова «открыли» древнюю русскую икону, вспомнили Рублева, стали чувствовать робко, как бы еще полуверя себе, необыкновенное отончение, бесплотный небесный свет простых московских и новгородских мастеров.
     Простой протопоп из Юрьевца Поволжского, Аввакум Петрович -— мужичье, темень, варвар московитский, —- все это чувствовал, знал и удивительно понимал за три века до нас.
     Так, от буквы, от звона, от иконы, дошло и до костра:
     Книга Аввакума застрашила большевиков. «Житие» —- самый мощный и высокий рассказ, какой только есть в русской письменной речи, о вечной русской молитве, о русском духе —- победителе всех страданий.
     «Житие» -— великолепный образец московского живого языка XVII века, правда местами грубого.
     Аввакум понимал, сознавал силу, простоту и прелесть живой русской речи, так же, как понимал он утонченную красоту русской иконы.
     Остались незамеченными презрительные слова Аввакума:
     —- Я не учен диалектике, риторике, философии, а разум Христов в себе имею.
     Аввакум, можно сказать, опередил риторические века Европы, понял, что живому языку надобно дать и весь его живой разум.
     «Житие» -— могущественный памятник такого одухотворенного языка, грубого и первобытного русского языка, о каком, особенно в последние годы, так тосковал Пушкин.
     Как-то не замечали, что простая повесть Аввакума о невыносимых страданиях, застенках, пытках и ссылках —- улыбающаяся повесть.
     У него во всем светит улыбка.
     Он знал то слово о Руси, какое потом мы все потеряли.
     Так писал о Аввакуме в очерке эмигрант Иван Лукаш в з0-е годы ХХ века.
     Вслед за Аввакумом Тургенев, размышляя о судьбах родины тоже искал поддержку и опору в языковой форме, которая способна удержать мятежный дух от растления.
     И заключил, что нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!
     Обыкновенно народ, желая похвалить свою национальность, в самой этой похвале выражает свой национальный идеал, то, что для него лучше всего, чего он более всего желает. Так, француз говорит о прекрасной Франции и о французской славе; англичанин с любовью говорит: старая Англия; немец с гордостью говорит великая Германия:. Что же в подобных случаях говорит русский народ, чем он хвалит Россию? Называет ли он ее прекрасной или старой, говорит ли о русской славе или же русской честности, или верности.
     Ничего такого он не говорит, и, желая выразить свои лучшие чувства к Родине, говорит только о "Святой Руси". Вот идеал: не консервативный и не либеральный, не политический, и не эстетический, даже не формально-эстетический, а идеал нравственно-религиозный... Писал русский религиозный мыслитель Владимир Соловьев.
     Касаясь этой темы, естественно нельзя обойти творчество Достоевского.
     Достоевский свидетельствует, что человек с глубокой душой и развитым интеллектом, но без Бога превращается в беса. Он не может жить на «скучном благопристойном уровне». Достоевский показывает, до каких бездн может дойти незаурядная натура. Он же сказал: «Если Бога нет, то все позволено». Наиболее удачен психологически в этом смысле образ Раскольникова. Совершив убийство, он чувствует, что с его душой все кончено. Когда человек переступает черту и попадает во власть бесов, ему остается либо самоубийство (как у Ставрогина или Свидригайлова), либо покаяние (как у Раскольникова).
     Достоевский любит русский народ, и, проникает в душу народа. Даже до болезненности. «Без Христа русский человек -- дрянь». Ему многое было открыто, он видел грозящие нашему народу опасности. Он говорил о наступлении «братства без братьев»: «И пойдут братики откалывать друг другу головы», и что «где нет братьев, там никакого братства не создашь». «Бесы» -- пророческое произведение, предупреждение не только о революции, но и о новых бесах, которых мы видим сегодня. Луначарский всерьез предлагал поставить скульптуру Достоевскому с надписью: «От благодарных бесов». В этом смысле сбылись предсказания писателя по поводу «русского мессианства» -- особые испытания выпали на долю именно русского народа. И что бы ни происходило с неумирающей верой в силу Православия, продолжает звучать: «Россия еще скажет свое последнее слово миру».
     Достоевский правдиво подметил широту и талантливость русского человека. Он пишет о русской молодежи, о русских мальчиках, которые говорят о Боге. Он показывает, насколько целомудренна русская женщина. Если она это теряет, она страдает. У Достоевского нет легкого отношения мужчины и женщины, как это можно часто видеть в западной литературе. Он не превращает тайну жизни в водевиль. «Растлить невинную девушку -- это все равно, что разорить храм Божий», -- настолько он чувствует сакральную тайну пола. Сколько у нас в памяти таких ключевых его слов, с предельной простотой определяющих самую суть происходящего. Все знают его слова о «слезе ребенка». Новую силу обретает вот эта его, например, всем известная мысль: «Красота спасет мир». Красота, то есть правда и благодать Христова, явится спасением для многих там, где будет сплошное уродство, то есть грех как норма.
     Или возьмите его легенду о Великом Инквизиторе в «Братьях Карамазовых». Как точно обозначена здесь тайна беззакония: «Пусть Христос нам не мешает, всем будет спокойнее без Него жить - так, как люди привыкли».
     Гениальнейших прозрений Достоевского не счесть. Он увидел ужас жизни, но также и то, что есть выход в Боге. Он не говорит о брошенности людей.
     При всей их униженности и оскорбленности есть для них выход - верою, покаянием, смирением и прощением друг друга. Самое большое достоинство Достоевского в том, что он показал, что если Бога нет, то и человека нет.
     Жан-Жак Руссо, напротив, учил, что человек от природы разумен и добр; и что единственно, чего ему не хватает, это свободы. Надо только не мешать ему свободно извлекать из своего доброприродного сердца руководительную "общую волю", мудрую, неошибающуюся, спасительную... Только не мешайте.
     Люди уверовали в это два века тому назад. Уверовали французские энциклопедисты и революционеры, а за ними анархисты, либералы и сторонники "формальной демократии" во всем мире.
     На Руси вопрос о правде и кривде, решен и запечатлен приговором в сказке.
     "Надо жить по-Божьи... Что будет, то и будет, а кривдой жить не хочу"... И на этом решении Россия строилась и держалась в течение всей своей истории -- от Киево-Печерской Лавры до описанных у Лескова "Праведников" и "Инженеров-Бессеребренников".
     Россия есть прежде всего -- живой сонм русских правдолюбцев, "прямых стоятелей", верных Божьей правде. Какою-то таинственной, могучей уверенностью они знали-ведали, что видимость земной неудачи не должна смущать прямую и верную душу; что делающий по Божьи побеждает одним своим деланием, строит Россию одним своим (хотя бы и одиноким, и мученическим) стоянием.
     Россия держалась и строилась памятью о Боге и пребыванием в Его живом и благодатном дуновении.
     И поэтому русского человека отличает удивительное религиозно-эпическое и спокойное восприятие смерти -- и на одре болезни, и в сражении, которое было отмечено не раз в русской литературе, в особенности у Толстого и Тургенева.
     Но здоровая государственность и здоровая армия невозможны и без верного чувства ранга. И прав был тот капитан у Достоевского, который ответил безбожнику: "Если Бога нет, то какой же я после этого капитан?"
     Народ создал язык, о котором Гоголь сказал: "Что ни звук, то и подарок, и право, иное название еще драгоценнее самой вещи"... ("Выбранные места из переписки с друзьями").
     И все же никак не уйдут от нас поставленные Чернышевским бытийные вопросы: «кто виноват?» и «что делать?».
     Достаточно ли одной совести человеку?
     Но совести в свою очередь нужна опора. Достоевский как важнейший закон жизни вывел: совесть, если она не обручена с Евангелием, без Бога есть ужас, она может заблуждаться до самого безнравственного.
     Выше свободы нет ничего в мире, гласит главный постулат современного либерального сознания. Но что такое -— свобода?
     Если поглядеть на практику нынешних ревнителей свободы, то обнаруживается, что свобода понимается как вседозволенность, как возможность делать любые мерзости, обосновывая то именно необходимостью свободного самовыражения.
     Когда-то Бердяев высказал мысль: трагизм человеческой жизни не в том, что существует добро и зло, а в том, что человек должен постоянно выбирать между ними. Мы постоянно оказываемся перед выбором —- и отказаться от выбора нет возможности. Эта вынужденность определена тем, что мы находимся в рабстве у греха.
     Где нет понятия греха, там нет сознания полноты ответственности. Свобода выбора предполагает именно ответственность за свой выбор, и это делает свободу тяжким бременем, от которого человеку хочется поскорей избавиться, но ему хочется одновременно и ощущать себя свободным. Выход из этого казалось бы неразрешимого противоречия один: отказ от выбора через укоренённость в грехе —- при одновременном отказе от самого понятия греха. Это блестяще удаётся либеральному сознанию. Человек становится рабом тёмных страстей и чувствует себя при том совершенно свободным в своих действиях. Он чувствует, что для него нет никаких запретов и ему всё позволено.
     Чтобы облегчить действие зла, в обыденное сознание внедряется весьма успешно идея плюрализма, как основной демократической ценности: единой объективной Истины нет, всякий прав по-своему, у каждого свои представления о добре и зле.
     Отсутствие чётких критериев в распознавании дурного и доброго в нашей жизни рождает россыпь мелких идеек, хаос мнений, праздную бесконечную болтовню «властителей дум» и -— полную растерянность перед миром.
     Сейчас широко внедряется страшное в своей сути слово толерантность. Бездушно-холодное порождение постхристианского мультикультурного общества, это слово развивает духовную всеядность на основе тезиса выдвинутого греческим софистом Протагором -– человек мера всех вещей.
     Этот тезис был подхвачен гуманистами, которые человека поставили в центр бытия.
     Человек, поставивший себя в центр мира, естественно, не желает для себя никаких ограничений и культивирует вседозволенность, лишь вынужденно ограничивая её законом, который сам же и спешит нарушить. Поскольку в гуманистической системе человек есть мера всех вещей, то понятия греха для него существовать не может, ибо о грехе можно говорить лишь тогда, когда всю иерархию ценностей определяет
     слово Божие.
     И тогда человек обретает "особую ценность" он "образ Божий", достоинство личность приобретает сама, делая сознательный выбор между добром и злом в пользу первого.
     "Не мир пришел Я принести, но меч". То есть, слово истины, как писал Святитель Николай Сербский "Не для того Я пришел, чтобы помирить истину и ложь, мудрость и глупость, добро и зло, правду и насилие, нравственность и скотство, целомудрие и разврат, Бога и маммону; нет, Я принес меч, чтобы отсечь и отделить одно от другого, чтобы не было смешения".
     Поэтому русское одушевленное слово «терпимость» имеет совершенно другой смысл, это напоминание о том, что терпение есть христианская добродетель.
     Ведь без постоянного напряжения духовной жизни, без молитвы и нравственных усилий, вера может не устоять. И претерпевший до конца спасется.
     Святые отцы говорили, что западом накажет нас Господь, и Федор Тютчев ответ на всеобщее очарование западом предсказывал: «Все та же человеческая воля, возведенная в нечто абсолютное и державное, в закон верховный и безусловный. Может, повести Европу к состоянию варварства, не имеющему ничего себе подобного в истории мира и в котором найдут себе оправдание всяческие иные угнетения».
     Грех -- уничтожение, а отсюда и самоуничтожение как противопоставление творчеству.
     Это ведет к пониманию рас-путства, как перехода с пути на путь, шатание по разным путям; или еще это -- блуждание, блужение, блуд, потеря своей настоящей стези и "хождение путями своими", что закономерно в результате потери, разрушения целостности, которую являет Бог (целостность Пресвятой Троицы).
     Жизнь, как духовное целомудрие, несет душе целостность, сосредоточенность, мудрость духовную и душевную, покой, то что в жизни есть "блаженство". "Блаженство, как отдых от неустанно жадного и никогда не удовлетворенного хотения, как само-заключенность и само-собранность души для вечной жизни в Боге, одним словом, как полно-властное и потому вечно осуществленное повеление себе самому» -- писал в работе "Столп и утверждение истины" Павел Флоренский
     Сейчас в мире быстро и последовательно происходит кардинальное вытеснение понятий морали и духовности, с подменой высокой духовности, далёкой от возвышенных культурных творений, “массовой культурой”. Великое понятие «Икономии», домостроительства Божьей благодати, деградировало к стяжательской экономике.
     В России же социальный эгоизм никогда не пользовался признанием.
     “Россия являлась той удивительной страной, где исстари быть бедным не считалось зазорным, где всегда больше ценились честь, доброта, христианское благочестие, преданность долгу, чем любые формы коммерческой деятельности или финансовый успех. Большие деньги не вызывали уважения, и заслужить общественное признание можно было чем угодно, только не личным обогащением…. Русское национальное мироощущение (жизнепонимание) формировалось века в русле православной духовно-нравственной традиции и было очень удалено от интересов расчётливой деловой среды.
     Это нашло отражение в литературном творчестве «Умом Россию не понять... В Россию нужно только верить...» -- Оптимистично заключал Тютчев
     Но Гоголь уже был обеспокоен появлением нового типа расчетливого дельца.
     Куда ты мчишься, тройка Русь, перед которой почтительно расступаются другие народы? Вопрошал он. Не дает ответа -- не потому ли, что в коляске сидит прохвост Чичиков? Ведь погибнет вся Русь, если тройка распадется.
     И Александр Пушкин, предчувствуя будущие нестроения, с беспокойством заглядывая в будущее спрашивал:
     Наш Киев дряхлый, златоглавый,
     Сей пращур русских городов,
     Сроднит ли с буйною Варшавой,
     Святыню всех своих гробов?
     Казалось бы вопрос открыт?
     Но ответ уже есть. Ведь, у нас есть охранители Руси, которые служат потомкам и не дают растащить наследие отцов.
     Наш щит духовный -- укрепляющие слова Федора Достоевского, затронувшие очень болезненный ныне вопрос: «По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, -- не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит…
     …не надо требовать с славян благодарности, к этому нам надо приготовиться вперед. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью…
     Они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее.
     Долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи, из тех идей, которыми жив человек и без которых человечество, если эти идеи перестанут жить в нем, -- коченеет, калечится и умирает в язвах и в бессилии.
     Если нации не будут жить высшими, бескорыстными идеями и высшими целями служения человечеству, а только будут служить одним своим "интересам", то погибнут эти нации несомненно, окоченеют, обессилеют и умрут».
     (Дневник писателя 1877г.)
     Идейная и общественно-политическая борьба в современном мире достигла такого накала, что мы должны веско и аргументировано отстаивать свои бытийные основы социально-культурного феномена в мировой истории, известного под названием русский мир, обращаясь за помощью к нашим великим писателям.
     Они, определили центральное место идеалу Руси в грядущем. Историей определено, ей хранить на планете высоту исходного вселенского православия.
     И этот идеал, в свою очередь, призван служить главному чуду, которое может произойти на земле -- Преображению души человеческой.
     Сергей Моисеев